пост, мнящий быть общеполезным

По особенностям моей биографии в Эрмитаже я не был несколько лет. По особенностям же моей биографии чувствую себя в нём так, как если бы попал в квартиру, в которой жил в детстве: сознательно ничего не помню, но инстинктом отлично знаю, где что.

И вот на днях зашёл в Эрмитаж. Учитывая вышесказанное, это был идеальный момент для того, чтобы посмотреть на “старое искусство” свежим взглядом. Так оно и вышло (хоть такой цели у меня не было). И свежий взгляд увидел нечто, что для меня оказалось почти шоком — хотя для кого-то может оказаться банальностью. И теперь мне, наверное, придётся сильно изменить мои воззрения на искусство.

Во-первых, старое искусство оказалось глубоко концептуально. Вот, к примеру, лоджии Рафаэля: монохромные картинки снизу — это не просто так забавные жанровые сцены, а иллюстрации к Библии. И т.д., и т.п. Сложно найти в старом искусстве изделие, не имеющее за собой солиднейшего концептуального обоснования или не встроенное напрямую в очевидный концепт.

Во-вторых, старое искусство совершенно не ставило основной целью навязать потребителю “своеобразное вИдение” автора или предъявить ему какое-то тонкое трудноуловимое лирико-сексуальное переживание автора. Более того, попытки сделать что-то подобное сразу же дисквалифицировали бы наглеца, и он был бы автоматически выкинут за пределы мира искусства. Старое искусство относилось к потребителю крайне вежливо (хотя и совершенно без угодничества) и вело себя примерно так, как воспитанный человек ведёт себя в малознакомом обществе: о себе, своей тёще и своём почечуе не распространялось, а разговаривало сдержанно и прилично. Про экзистенциальные ужасы (ведь иногда приходится даже в самой бонтонной беседе упомянуть и ужасы, правда ведь?) не говорило “Это ваще пиздец нахуй! И с тобой, мудак, то же самое будет!”, а выражалось деликатно, хоть и без обиняков.

В-третьих, старое искусство было столь “пансексуально”, что иногда в этом граничило то ли с манией, то ли с порнографией. Типичный пример: ножки мебели в виде львиных лап, к которым сверху приделаны женские груди — хотя для головы (сфинкса ли, женщины ли) места нет: где должна была бы быть голова, там уже начинается шкаф. Грудям место, однако, нашлось…

В-четвёртых, старое искусство строжайшим образом соблюдало принцип уместности. Т.е. учитывались, опять-таки, интересы потребителя. Если, к примеру, требовалось превратить стул в произведение искусства, то стул украшали, скажем, изысканнейшей концептуально-обоснованной эротичной резьбой, но при этом оставляли удобным стулом, а не превращали в наводящую муть на душу дизайнерскую вещь, на которой сидеть невозможно, но которая зато выражает “смелое авторское вИдение стула”.

В-пятых, старое искусство прекрасно понимало прелесть и обаяние абстрактного (и умело его использовало), но, следуя принципу уместности, не покушалось полностью расплющить абстрактным сознание потребителя.

Разумеется, я излагаю сумбурно и непоследовательно — это ведь живые, ещё не до конца продуманные впечатления. Разумеется, на каждый мой тезис можно отыскать пример обратного — но я говорю об общем, а не о частностях.

Есть ещё кое-какие соображения, но они либо совершенно банальны, либо вытекают так или иначе из сказанного (Библия как супермегаконцепт всего искусства, отсутствие отчаяния и безнадёжности и уж тем паче культивирования отчаяния или безнадёжности, отсутствие порнографии в современном понимании и т.д.).

Все эти соображения, вероятно, не новы. А пишу я о них здесь потому, что они вдруг стали для меня актуальны — а ещё потому, что они могут быть и другим полезны при изготовлении искусства.

3 Responses to “пост, мнящий быть общеполезным”

  1. Игорь Тихонин says:

    Видите ли, дорогой Егор, то, что Вы называете “старым искусством”, это ровно то, что было отобрано и сохранено публикой благовоспитанной и, похоже, мата вовсе не приемлющей, для собственного удовольствия и, быть может, для последующих поколений, что, впрочем, спорно. Так что, это не удивительно, что стул, будь он просто утыкан бюстами от ножек до спинки, все же функционально оставался стулом. Авторское же вИдение, боюсь, термин нового времени, эрмитажному искусству не присущий ни в коей мере в силу причин чисто исторческих. У каждого времени свои приемы, Вы же знаете. Пушкин, к примеру, использвал только точные рифмы, а Ахматова писала дольниками, что многое объясняет в их поэзии. :)

    Ваш
    И.Т.

    • Yegor says:

      Игорь, очень приятно Вас тут видеть! Извините, что так долго “модерировал” — последние дни совсем не было времени. Зато в будущем Ваши коменты будут появляться сразу же.

      Насчёт благовоспитанности тех, кто старое искусство отбирал и фильтровал, можно было бы сильно поспорить… во всяком случае, это были разные люди — и благовоспитанные, и неблаговоспитанные.

      Разумеется, со временем меняются приёмы искусства, но я написал не об этом… Кроме того, словесное искусство и изобразительное всегда шли очень разными путями. Но Пушкин и Ахматова, кажется, подтверждают некоторые мои тезисы: произведения Пушкина значительно безличнее Ахматовских, он не навязывает читателю сентиментально мифологизированный автопортрет как основную тему.

  2. Скорлупа says:

    “Содроганье невольно пробежало по всем лицам.”
    Слишком умно для нас, слишком. А впрочем, очень интересно. Я бы с удовольствием выслушала “банальные соображения”.

Leave a Reply